Отечественная история и историография


Любовь Владимировна Климова Социальная политика московских генерал-губернаторов в пореформенный период

Реформы 1860-х – 1870-х гг. привели к глубоким структурным переменам, сопровождавшим процесс модернизации Российской империи. Эти перемены (урбанизация, прогрессирующее разделение труда, развитие рыночных отношений, образование общественности как отдельного от государства сообщества) обусловили реальные успехи в сфере экономического и социального развития. В то же время, «особенности российской модернизации инициируемой «сверху» авторитарной властью <…> постепенно привели к стагнации политической системы»[1]. Одним из проявлений этой стагнации была неизменность основных политических институтов России, опиравшихся в большинстве своем на дореформенное законодательство. Таким институтом являлась и генерал-губернаторская власть, вынужденная приспосабливаться к модернизационным явлениям в пореформенной России.
Генерал-губернаторы вплоть до 1917 г. руководствовались в своей деятельности Инструкцией 1853 г.[2], которая в течение второй половины XIX века дополнялась чрезвычайными указами, расширявшими полномочия губернских властей[3]. Инструкция провозглашала генерал-губернаторов «главными блюстителями неприкосновенности верховных прав самодержавия, пользы государства и точного исполнения законов и распоряжений высшего правительства по всем частям управления во вверенном им крае». Таким образом, эта должность носила не столько административный, сколько исключительный политический характер. При этом, несмотря на прозвучавшее в законе стремление освободить генерал-губернаторов от текущих, несущественных дел, «главные начальники губерний» сосредоточили в своих руках все нити местного управления, решая возникающие в губернии проблемы, как правило, независимо от степени их важности. Так в институте генерал-губернаторства проявилась бюрократическая централизация, характерная для всех звеньев управленческой цепи Российской империи.
В пореформенный период правоохранительная функция генерал-губернаторов продолжала оставаться ведущей, отражая политическое содержание этого института власти. Однако происходящие в стране перемены поставили вопрос об эффективности генерал-губернаторской власти в условиях модернизации. Одним из главных направлений развития модернизационных процессов стала социальная сфера. Мероприятия генерал-губернаторов по решению социальных проблем, можно рассматривать как основной индикатор соответствия института генерал-губернаторства веяниям времени.
Важнейшие социальные мероприятия московских генерал-губернаторов были связаны с изменением структуры населения города в результате развития промышленности, проявившемся в увеличении численности и изменении состава рабочей силы.
Численность рабочих фабрично-заводской промышленности Москвы возросла за пореформенные десятилетия почти в три раза. Если в 1853 г. она составляла 42,6 тыс., то к 1900 г. достигла 121 тыс. человек. Кроме фабрично-заводских в городе также имелось значительное число транспортных рабочих, строителей, рабочих различного рода мелких предприятий, ремесленников. Для Москвы была характерна высокая доля рабочих среди городского населения [4].
На экономическом положении рабочих в значительной степени сказывались уровень развития промышленного производства и профессиональная подготовка рабочей силы. В целом же экономическое положение рабочих московской губернии в пореформенное время оставалось тяжелым. Уровень жизни здесь был ниже, чем в экономически более развитых регионах страны. Это было связано с преобладанием текстильного и мелкого производства, в котором использовалась более дешевая, в частности женская рабочая сила. Кроме того значительное аграрное перенаселение в регионе поставляло на рынок массу дешевой неквалифицированной рабочей силы.
Профессиональная заболеваемость и промышленный травматизм среди рабочих были высокими, так как условия труда на многих предприятиях не отвечали элементарным нормам безопасности и санитарии. Вместе с тем, медицинское обслуживание оставалось на низком уровне. По свидетельству главного фабричного инспектора, в России в середине 80-х гг., врачебная помощь оказывалась только на 39 % фабрично-заводских предприятий. Материалы санитарного обследования Москвы в 1881 г. свидетельствуют, что из 118 осмотренных фабрик только на 62 были отведены «помещения для подания помощи заболевшим рабочим» [5].
В 1867 г., знакомясь с донесениями московского обер-полицмейстера о происшествиях в Москве, генерал-губернатор В.А. Долгоруков обратил внимание на то, что «в последнее время особенно часто стали повторяться более или менее значительные несчастные случаи с рабочими на фабриках» [6]. В связи с этим он предложил Московскому отделению мануфактурного совета ознакомиться с донесениями обер-полицмейстера по этим случаям, провести соответствующее расследование и предоставить свои соображения по этому поводу. Кроме того, генерал-губернатор требовал от Отделения мануфактурного совета отчета о причинах отдельно взятых несчастных случаях на производстве и о предпринятых мерах к их устранению. После выявления Отделением причин несчастного случая от фабриканта требовалось исправление допущенных при производстве ошибок в технике безопасности. Контролировать это должна была местная полиция, о чем обер-полицмейстер предоставлял московскому генерал-губернатору рапорты [7].
Генерал-губернатор регулярно инициировал проведение осмотров фабрик Москвы и Московской губернии своими чиновниками по особым поручениям, которые должны были обращать «особенное внимание на помещение рабочих и их продовольствие» и «предоставлять подробное донесение» [8]. Содействие в выполнении этих поручений чиновникам должна была оказывать местная полиция. С результатами осмотров генерал-губернатор знакомил московского обер-полицмейстера, приказывая принять меры по исправлению всех замеченных недостатков, следя за «исполнением фабрикантами данных ими обязательств» [9].
С 1880 г. по решению «главного начальника губернии» перед всеми крупными праздниками (Рождеством, Масленицей, Пасхой и т. п.) проводились обязательные медицинские осмотры врачами полиции рабочих на фабриках, заводах и других ремесленных заведений. О результатах осмотров ему предоставлялись подробные доклады московского обер-полицмейстера [10]. Введение этих мер было вызвано, в частности, тем, что на праздники основная масса рабочих возвращалась в родные деревни, что могло вызвать распространение заразных заболеваний по губернии.
Весьма неприглядными были жилищные условия большинства рабочих Москвы. Наименее обеспеченные рабочие – чернорабочие, поденщики, а также безработные жили в ночлежных домах (на Хитровом рынке и в других местах города). «Как только вы отворите дверь, – говорилось в одном из описаний ночлежки на Хитровом рынке, – вас обдает вонючим и удушливым воздухом; вашим глазам представляется потрясающая картина: при слабом свете лампы вы увидите на нарах и на полу вповалку спящих ночлежников…» [11]. Хитров рынок выступал также в качестве своеобразной биржи труда. Сюда стекались чернорабочие, ищущие заработок и готовые предложить свои услуги желающим. Большое скопление безработных на Хитровской площади, превращение ночлежек в притоны для маргинальных слоев общества и как следствие – повышение криминогенной обстановки в районе вызывало острое беспокойство властей.
В апреле 1873 г. московский обер-полицмейстер Н.У. Арапов подал рапорт генерал-губернатору с изложением проблемы Хитрова рынка и предложением перенести его на Конную площадь (находящуюся на окраине города). Большое скопление безработного народа на Хитровской площади было вызвано, по мнению Арапова, ее центральным положением, перенос же рынка на окраины сделал бы центральную часть города более безопасной, как в криминальном, так и в санитарном отношении.
Генерал-губернатор направил доклад Арапова на рассмотрение Московской городской думы. Действовавшая при Думе Комиссия о пользе и нуждах общественных провела расследование вопроса и решила, что перенос Хитрова рынка на Конную площадь «невозможен в связи с недостаточностью причин» [12]. По мнению членов Комиссии и гласных Думы, перенос рынка не решил бы проблему, а только изменил бы ее локализацию. В то же время большое скопление полицейских в центральной части Москвы позволяло поддерживать порядок на Хитровской площади лучше, чем на окраинах города. Ознакомившись с доводами Думы, генерал-губернатор отклонил предложение московского обер-полицмейстера.
В Канцелярию московского генерал-губернатора нередко поступали проекты по ликвидации таких острых проблем не только Московской губернии, но и всей России, как нищенство и пьянство. Как правило, они отличались очевидной утопичностью. В мае 1887 г. в Канцелярию московского генерал-губернатора поступил проект коллежского асессора Перевозникова об уничтожении нищенства в Москве [13]. К проекту прикладывалась записка автора генерал-губернатору, в которой он просил «главу и власть города» посодействовать «благому делу», которое «всецело зависит от благосклонного и гуманного участия» генерал-губернатора. Суть предложений Перевозникова сводилась к тому, что благотворительность в виде милостыни на улице вредна, так как порождает тунеядство. Властям необходимо при каждом полицейском участке создать казармы (ночлежки), организовать особые команды из полицейских и наемных людей, которые забирали бы нищих с улиц и отправляли их в ночлежные казармы и, наконец, занять нищих работой, чтобы они могли себя содержать. Этот проект был рассмотрен управляющим Канцелярией. В своем докладе генерал-губернатору управляющий предложил не давать дальнейшего хода этому проекту, так как «он требует значительных затрат, источника которых автор не указывает». Кроме того, проект предполагал введение нового налога, в том числе на беднейшие слои населения, что имело определенные трудности в осуществлении. Затем генерал-губернатор поручил рассмотрение этого дела своему чиновнику по особым поручениям статскому советнику Сергеевичу. Тот в свою очередь также доложил о неудовлетворительности данного проекта вследствие его непродуманности. Та же судьба ждала проект Ладыженского об уничтожении пьянства [14]. Тем не менее, каждая подобная инициатива детально рассматривалась местной администрацией на предмет возможности ее реализации.
Одной из основных проблем социальной сферы, стоящих перед генерал-губернаторами, была организация здравоохранения в московском регионе.
Эта функция проявлялась в деятельности московского генерал-губернатора в следующих мероприятиях: 1) открытие больниц, богаделен, временных больничных помещений, аптек; 2) контроль за их деятельностью и бюджетом; 3) организация надзора за качеством продуктов питания в Московской губернии; 4) контроль за продажей лекарственных средств; 5) организация медицинских осмотров рабочих и «женщин развратного поведения»; 6) принятие мер по предотвращению и прекращению эпидемий и т.п. 
Серьезной проблемой для властей была постоянная борьба в Москве и прилегающих территориях с эпидемиями, самыми распространенными и опасными среди которых были: холера, оспа, тиф, чума рогатого скота и др. Рассмотрение вопросов, связанных с принятием мер по предупреждению распространения эпидемических заболеваний в Москве занимало в деятельности генерал-губернатора значительное место [15]. В этом можно убедиться на следующем примере. В июле 1872 г. московскому генерал-губернатору была направлена докладная записка ветеринарного врача Московской губернской земской управы Квятковского, в которой он сообщал, что в связи с распространением чумы рогатого скота в Москве, им был представлен в Московскую городскую думу очерк с изложением необходимых мер против этой болезни. К ним относились: 1) составление комитета из ветеринарных врачей, прибывающих на место для определения болезни; 2) распространение среди жителей Москвы объявления с информацией о чуме, причинах ее возникновения и признаках; 3) проведение не реже раза в неделю медицинских осмотров скота, выставленного на продажу и т.д. Однако решение этого вопроса не последовало. Московский обер-полицмейстер, который являлся председателем исполнительной комиссии Комитета охранения народного здравия в Москве, в свою очередь посчитал принятие этих мер излишним, так как, по его мнению, было достаточно наблюдения ветеринарных врачей за ходом чумы [16].
После обращения Квятковского за помощью в решении этого вопроса к генерал-губернатору, все необходимые меры были приняты. Главный начальник губернии лично контролировал проведение обер-полицмейстером мероприятий, предложенных ветеринаром, и даже сделал несколько своих распоряжений по повышению эффективности борьбы с чумой: 1) собрать сведения обо всех ветеринарных врачах, служащих в Москве, и опубликовать список с их адресами; 2) опубликовать в газетах объявления для обывателей Москвы с информацией о чуме и предложением немедленно обращаться к ветеринарам в случае обнаружения болезни; 3) обязать живодеров «под страхом строжайшей ответственности» не пускать в продажу кожу, снятую с больных животных [17].
Усиление угрозы эпидемических заболеваний в конце 1860-х гг. в Москве привело к учреждению генерал-губернатором Московского комитета охранения народного здравия (наряду с уже существующими губернским и уездным комитетами общественного здравия). Создание этого органа имело своей целью борьбу с эпидемиями, определение характера болезней и количества больных в Москве, а также определение необходимого для Москвы числа больничных учреждений. Реалии пореформенной эпохи привели к тому, что на разработку и утверждение проекта положений постоянного Московского комитета охранения народного здравия ушло более 10 лет.
Обращение генерал-губернатора к министру внутренних дел А.Е. Тимашеву с просьбой исходатайствовать «высочайшее соизволение» на открытие в Москве подобного комитета вызвало встречное предложение со стороны министра полностью пересмотреть всю врачебную часть в Москве с целью привести ее в соответствие с уже существующими положениями о врачебной части в Санкт-Петербурге и создать в обеих столицах «по возможности единообразных для охранения народного здравия учреждений» [18]. Это предложение было вызвано двумя записками московского обер-полицмейстера Арапова, направленными министру внутренних дел примерно в то же время, что и обращение московского генерал-губернатора. В одной из них он излагал просьбу переподчинить медицинских служащих, состоящих при московской полиции, не Медицинской конторе, а полицейскому начальству (так как это было сделано в Санкт-Петербурге по правилам, изложенным в приложении к 68 ст. Устава Врачебного [19]). В другой записке Арапов просил отдать Московскую сифилитическую больницу, находящуюся в подчинении у московского губернатора, в ведение врачебно-полицейского комитета. На этой последней просьбе московского обер-полицмейстера следует остановиться подробнее, в связи с огромной важностью стоящей перед московским регионом проблемы борьбы с венерическими заболеваниями.
В XIX веке основной причиной распространения венерических заболеваний считалась проституция, поэтому основные мероприятия властей, направленные на ограждение населения от этих болезней были связаны с контролем деятельности «развратных женщин». С этой целью были созданы врачебно-полицейские комитеты, главной задачей которых был учет и медицинское освидетельствование проституток. В Москве врачебно-полицейский комитет был создан в 1844 г. Во главе комитета до 1859 г. стоял генерал-губернатор, позднее он был передан в ведение московского обер-полицмейстера. Таким образом, вся работа по выявлению и лечению проституток с венерическими заболеваниями (а со временем и по медицинским осмотрам рабочих на фабриках и заводах) возлагалась на полицию. С 1868 г. по решению Государственного совета медицинское освидетельствование проституток должно было проводиться «в самом комитете, а не в больницах, полицейских домах, домах терпимости или квартирах одиночек, как было прежде. Освидетельствование возложено на особых врачей комитета» [20]. Однако на практике в Москве врачебные осмотры и лечение «женщин вольного обращения» осуществлялись также врачами и ординаторами Сифилитической больницы (не подчиненной врачебно-полицейскому комитету) и сифилитического отделения Московской больницы для чернорабочих. В 1870 г. попечитель этой больницы Нейгардт ходатайствовал перед генерал-губернатором о передаче этой функции Московскому врачебно-полицейскому комитету, так как она «отвлекает ординаторов от их прямых обязанностей» [21]. Попечитель больницы обращал внимание генерал-губернатора на то, что шести штатных врачей было уже недостаточно для «надлежащего пользования находящихся там на излечении сифилитиков обоего пола, так как число последних, с проведением к Москве со всех сторон железных дорог, постоянно увеличивается», доходя до 400 больных ежедневно (при вместимости больницы в 200 мест). Насколько значима была эта проблема для Москвы, показывает тот факт, что вопрос о передаче обязанности осмотра проституток Московскому врачебно-полицейскому комитету решался с подачи В.А. Долгорукова лично министром внутренних дел Тимашевым. В последующие годы врачебно-полицейский комитет регулярно отправлял генерал-губернатору отчеты о результатах медицинских осмотров публичных женщин, а в 1879 г. в Москве были открыты специальные смотровые пункты для этих целей. Кроме того, московский обер-полицмейстер докладывал генерал-губернатору о результатах осмотров публичных заведений на предмет их соответствия санитарным нормам (устройство вентиляции, отопления, состояние посуды) [22].
Созданная при Управлении московского генерал-губернатора Комиссия о пересмотре врачебной части в Москве осенью 1868 г. составила сразу несколько проектов положений, в том числе об учреждении постоянного Московского комитета охранения народного здравия и о врачебно-полицейском комитете. Проекты эти кочевали от инстанции к инстанции, дополнялись различными замечаниями министра внутренних дел, Городской думы и самого генерал-губернатора. Самым весомым камнем преткновения стал вопрос о размерах финансирования всех этих комитетов, которое возлагалось на городской бюджет. В конечном итоге рассмотрение вопроса об учреждении Московского комитета охранения народного здравия было отложено Городской думой в июне 1871 года до «законодательного утверждения нового положения об общественном управлении в Москве» [23]. Вернулись к нему только в 1878 г. Так, столкнувшись с множеством бюрократических препон, идея преобразования системы здравоохранения в Москве растеряла свой изначальный позитивный заряд.
Что касается ходатайства московского обер-полицмейстера подчинить служащих при полиции врачей полицейскому начальству, мнение Комиссии было однозначным: «Для успеха дела не следует стеснять врачей полиции сторонним влиянием, а предоставить им возможно большую научную самостоятельность», так как «значительное влияние не медицинского начальства могло бы вынудить врачей полиции под влиянием страха действовать без надлежащего соображения и не согласно основаниям врачебной науки» [24]. В этом же докладе подчеркивалось, что главным непосредственным начальником врачебно-полицейского управления являлся московский генерал-губернатор (несмотря на формальное председательство во врачебно-полицейском комитете обер-полицмейстера).
Важным направлением деятельности московских генерал-губернаторов была организация медицинского обслуживания. Генерал-губернатор контролировал деятельность больниц, их доходы и расходы, организовывал осмотры их состояния, утверждал членов Советов больниц, выдавал разрешения на открытие частных клиник.
Несмотря на значительные успехи в области медицинского обслуживания в пореформенные десятилетия, московские больницы не могли вместить всех нуждавшихся в медицинской помощи, и число отказов в лечении с каждым годом росло. Связано это было, в первую очередь, с наплывом иногородних больных (прежде всего жителей московских пригородов). Особенно велико (до 50 %) число иногородних было в специальных больницах [25]. Все трудности, с которыми сталкивались больничные учреждения, в конечном итоге, приходилось решать московскому генерал-губернатору, вплоть до вопросов увеличения количества больничных мест или перевода части больных в другое учреждение.
Столь активное участие генерал-губернаторов в области здравоохранения в пореформенное время было связано с тем, что переход этой сферы деятельности в ведение органов общественного управления осуществлялся крайне медленно и однобоко. Закон признавал право «хозяйственного» (то есть преимущественно финансового) участия органов самоуправления, созданных в результате реформ 1860-х – 1870-х гг., в сфере здравоохранения, образования, благоустройства, но все практические мероприятия в этих направлениях продолжали осуществляться либо по инициативе местной администрации, либо с ее разрешения. Переход ряда московских больниц Приказа общественного призрения и Ведомства императрицы Марии в ведение Московской городской думы произошел только в 1887 г., но даже создаваемые исключительно на городские средства больницы, приюты богадельни, не только создавались с разрешения генерал-губернатора, но и в своей деятельности продолжали контролироваться местной администрацией. Так, например, в 1884 г. возник прецедент с установлением надзора местной администрации над вновь созданными московскими медицинскими учреждениями.
В 1884 г. московская администрация обратила внимание на то, что в Москве существует уже шесть родильных приютов, созданных Московской городской управой, но не подчиненных никакой медицинской инспекции. Рассмотрев эту ситуацию, московский генерал-губернатор постановил, что данные приюты, равно как и любые другие медицинские учреждения должны находиться под надзором губернского медицинского начальства, а именно – инспектора Московского врачебного управления подчинявшегося непосредственно генерал-губернатору. После этого на проверку родильных приютов был направлен инспектор И. Новацкий, который подтвердил приносимую ими пользу и сделал несколько практических замечаний по улучшению их содержания [26].
Так же немалое внимание уделялось генерал-губернатором состоянию фармацевтики в Московской губернии. Через его Канцелярию проходили дела о разрешении или запрещении тем или иным лицам открывать аптеки, продавать или рекламировать изобретенные ими медицинские препараты (в частности не разрешалось печатать в московских газетах объявления о лечебных качествах препаратов без разрешения медицинского факультета Московского университета [27]).
В качестве примера интересно рассмотреть «Дело о недопустимости продажи аптекарскими магазинами кокаина и его препаратов» [28], заведенное в 1887 г. Поводом к открытию дела Канцелярией московского генерал-губернатора стало обращение врача Курской земской больницы в Московское врачебное управление с информацией о находящейся у него на излечении жительнице г. Курска, которая лечилась от злоупотребления кокаином. Это вещество она ежемесячно закупала в московских аптеках в больших количествах (до 80 грамм). Кокаин в то время относился к сильнодействующим и ядовитым веществам, свободная продажа которых частным лицам была запрещена.
Интересен тот факт, что, описывая свойства кокаина генерал-губернатору, глава Московского врачебного управления говорит лишь о его ядовитости, которая «в случае неосторожного обращения может даже привести к смерти» [29], но не упоминает о вызываемой им наркотической зависимости. О том, что проблема наркомании в то время перед обществом не стояла так остро, как сейчас, говорят и меры, предпринятые в отношении аптекарей, продававших кокаин частным лицам. Генерал-губернатор предложил сделать нерадивым фармацевтам предупреждение, а в случае повторного нарушения правил, закрыть их аптеки. И никакого уголовного преследования.
К проблеме охранения народного здравия также относится санитарное состояние Москвы, напрямую зависящее от организации водоснабжения и канализации города. По воспоминаниям Н.В. Давыдова, «в 60-х годах зловоние разных оттенков всецело господствовало над Москвой. Уже не говоря про многочисленные, примитивно организованные обозы нечистот, состоявшие часто из ничем не покрытых, расплескивавших при движении свое содержимое кадок…» [30]. Плохие санитарные условия и отсутствие канализации приводили к частым эпидемиям. Строительство канализации первой очереди закончилось только в 1898 г. и привело к заметному снижению смертности населения.
Высокие темпы роста численности населения Москвы после освобождения крестьян обостряли ситуацию с водоснабжением города. В 1871 г. жителей Москвы насчитывалось 590 468 человек (вместе с пригородами – 601 969 человек), в 1882 г. – 753 469, а в 1897 г. в черте города проживало 978 537 человек [31]. Мытищинский водопровод давал 500 000 ведер в сутки, Краснохолмский, снабжавший водой Замоскворечье, – еще 100 000, Бабьегородский за полной негодностью был закрыт. Таким образом, на каждого жителя приходилось по полтора ведра в сутки, что было явно недостаточно. В дома вода водопроводом не подавалась, а доставлялась водовозом от водоразборных пунктов.
В 1871 г. в связи с принятием в 1870 г. Городового положения, Московские водопроводы изымались из ведения министерства путей сообщения и передавались в ведение Московской городской думы, на которую и легли все заботы по разрешению назревших проблем. За министерством путей сообщения сохранялся высший технический надзор по устройству и содержанию водопроводных сооружений. Роль генерал-губернатора заключалась в надзоре за деятельностью Думы по водоснабжению города и согласовании ее решений с видами соответствующих министерств.
  После обсуждения проекта городского водоснабжения на техническом совещании 7 мая 1887 года и в Городской думе 12 мая было принято постановление Думы, в котором московскому городскому голове Н.А. Алексееву поручалось построить водопровод в Москве по проекту инженеров Шухова, Кнорре и Лембке. Однако этот пункт постановления был опротестован генерал-губернатором и отменен решением губернского по городским делам присутствия, как нарушающий принципы коллегиального управления городским хозяйством [32]. Это довольно характерный пример того, как «оплот самодержавной власти» в лице генерал-губернатора ревностно следил за соблюдением демократических начал в местном самоуправлении строго руководствуясь буквой закона. В то же время подобный формализм нередко приводил к созданию лишних препятствий для реализации благих проектов.
Стоит отметить, что наряду с официальными данными, получаемыми генерал-губернаторами от административных ресурсов, они все чаще в своей деятельности начинают прибегать к такому относительно независимому источнику информации, как пресса. В качестве примера можно привести оперативную реакцию генерал-губернатора на статью в «Русских ведомостях» в мае 1866 г. о том, что «жители Чистых прудов имеют обыкновение в летнее время стирать в прудах белье», загрязняя таким образом окружающую среду и портя вид города. Московский генерал-губернатор поручил своему чиновнику по особым поручениям Яковлеву «передать в Канцелярию его мнение» о необходимости запретить стирку белья в Чистых прудах. Это было доведено до сведения обер-полицмейстера и Городской думы, сделавшей соответствующее распоряжение [33]. 
Московские генерал-губернаторы принимали участие также в развитии образования в регионе. В ведении генерал-губернатора находилось разрешение открывать новые образовательные учреждения, создавать различные образовательные и научные общества, утверждение училищных советов, разрешение отдельным лицам иностранного (как правило, польского) происхождения сдавать экзамены на право быть учителем и т. п. В развитии народного образования в Москве генерал-губернатор тесно взаимодействовал с Московской городской думой, выделявшей средства на эту «отрасль городского хозяйства». 
В Москве основная часть ассигнований на народное образование расходовалась на содержание начальных городских училищ. Деятельность генерал-губернатора и городских органов управления в этом направлении выражалась, прежде всего, в открытии новых школ [34]. Так, если в 1872 г. в Москве было только 11 школ на 897 учащихся (156 мальчиков и 741 девочку), в 1882 г. их число увеличилось до 55, а число учеников до 6291 (2950 мальчиков и 3341 девочки), то в 1892 г. город содержал уже 86 школ на 11 856 мест (6194 мальчика и 5662 девочки) [35].
Следует отметить, что в 1884 – начале 1890-х гг., так называемый, «период реакции», активность генерал-губернатора в сфере развития народного образования несколько сократилась: в эти годы было открыто всего 19 училищ. Не стоит забывать, что генерал-губернатор был верным и последовательным проводником политической линии правительства, чутко отзываясь на все перемены внутриполитического курса в своей деятельности.
С конца XIX в. в деле развития народного образования и прежде всего профессионального обучения особую роль стали играть пожертвования (в том числе и генерал-губернатора В.А. Долгорукова). Можно привести в пример Долгоруковское и Морозовское ремесленные училища, Алексеевскую торговую школу, Долгоруковское училище для повивальных бабок, Арнольдо-Третьяковское училище для глухонемых, Ксенинский учебно-ремесленный приют, Лепешкинское профессиональное училище и др. Всего насчитывалось 14 профессиональных училищ, в том числе 9 для девочек. Но ремесленных училищ, как и общеобразовательных школ 2-й ступени, в Москве было явно недостаточно. Из числа окончивших школу в них могли учиться лишь 10-15 % детей [36].
Одной из значительных сфер приложения социальной активности не только общественных объединений, но и властных структур была благотворительная деятельность. Развитие благотворительности в Российской империи XIX – начала XX в. связывается исследователями, «прежде всего, со стремительными социально-экономическими изменениями в жизни страны. С одной стороны, росло количество бедных и безработных, с другой – наблюдался цивилизационный процесс, выражавшийся в европеизации форм социальной жизни» [37]. По мнению Г. Ульяновой, в благотворительной деятельности реализовывались два вектора общественных устремлений. Один из них – это новая в общественном сознании идея общественного служения, имевшая европейские корни. Другой – патриархальная идея милосердия. Это обеспечило широкий социальный спектр участников [38].
Таким образом, можно говорить о том, что если идея общественного служения была характерна преимущественно для деятельности общественных объединений, то представители власти олицетворяли собой патриархальное начало благотворительности. Из московских генерал-губернаторов в этом смысле наиболее показательна деятельность В.А. Долгорукова, развернувшего за 25-летний срок своего пребывания на этом посту обширную благотворительную деятельность.
С 1868 г. В.А. Долгоруков состоял председателем Московского управления общества попечения о раненных и больных воинах (московское местное управление российского общества «Красного креста»). Под руководством Долгорукова и при его содействии в Москве и Московской губернии было организовано 19 комитетов общества и собрано пожертвований – 1 481 792 руб., устроено госпитальных помещений на 2414 кроватей. Были снаряжены два санитарных поезда на 170 чел. (одному из них было присвоено название «поезд его сиятельства кн. В.А. Долгорукова»), которые перевезли всего 12 658 больных и раненных воинов [39]. В марте 1878 г. В.А. Долгоруков принял на себя председательство в Московском главном комитете по сбору пожертвований для приобретения морских судов добровольного флота. Активно участвуя в благотворительной деятельности, московский генерал-губернатор являлся одновременно представителем патриархальной самодержавной власти, подающим пример милосердия, и частным лицом, реализующим свою личную потребность в общественном служении.
Таким образом, можно говорить о том, что решение социальных проблем занимало значительное место в деятельности генерал-губернатора. Насколько эффективны были предпринимаемые им меры, – вопрос другой и может быть предметом отдельного исследования. Однако большое количество дел, посвященных социальной сфере, свидетельствует о том, что местная власть понимала необходимость своего непосредственного участия в решении назревших проблем общества. Тем не менее, характер деятельности генерал-губернатора демонстрирует несоответствие этого института (впрочем, как и всей самодержавной власти) проходившим в социуме модернизационным процессам. Патриархальный характер власти генерал-губернатора не позволял адекватно реагировать на вызовы времени в социальной сфере. Генерал-губернатор пытался решить текущие проблемы старыми методами, не пытаясь привлечь к этой работе московскую общественность. Это противоречие привело к острейшему кризису взаимоотношения московской администрации и общественного движения в начале XX века.  
Социальная сфера в условиях политической стагнации наиболее живо и непосредственно реагирует на проводимые в государстве реформы. Поэтому изучение социальных мероприятий московских властей в период преобразований открывает перспективы комплексного исследования института генерал-губернаторства в условиях пореформенной России и дает возможность ответить на вопрос, какую роль играли генерал-губернаторы в системе управления Российской империи. Таким образом, характер участия генерал-губернаторов в решении социальных проблем московского региона может рассматриваться как один из показателей эффективности функционирования этого института власти в условиях модернизирующегося государства. 
Примечания: 
[1] Модели общественного переустройства России. ХХ век / Под ред. В.В. Шелохаева. М., 2004. С. 5.
[2] Полное собрание законов Российской империи. Собрание второе (далее – ПСЗ-2). Т. 28. Отд. 1. № 27293; Свод законов Российской империи (далее – СЗРИ). Т. 2. Ч. 1. СПб., 1857.
[3] ПСЗ-2. Т. 51. Отд. 2. № 56203. Указ от 13 июля 1876 г. «О предоставлении местным административным властям права издавать обязательные постановления»; ПСЗ-2. Т. 54. Отд. 1. № 59476. Указ от 5 апреля 1879 г. «О назначении временных генерал-губернаторств в городах С.-Петербурге, Харькове и Одессе и о предоставлении как сим генерал-губернаторствам, так и генерал-губернаторствам в Москве, Киеве и Варшаве некоторых особых прав для охранения порядка и общественного спокойствия во вверенном им крае»; ПСЗ-3. Т. 1. № 350. Указ от 14 августа 1881 г. «О мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия»; ПСЗ-3. Т. 12. № 8557. «Правила о местностях, объявляемых на военном положении» от 18 июня 1892 г.
[4] История Москвы с древнейших времен до наших дней: в 3-х т. Т. 2. М., 1997. С. 292.
[5]Там же. С. 294.
[6] ЦИАМ. Ф. 16. Оп. 24. Д.1404. Л. 5.
[7] Там же. Л. 14.
[8] Там же. Д. 2666. Л. 1.
[9] Там же. Л. 3.
[10] Там же. Оп. 25. Д. 134.
[11] Курнин С. Безработные на Хитровом рынке в Москве//Русское богатство. СПб., 1898. №2. С. 170; Петровский А. Г. Хитров рынок, его санитарное и общественное значение. М., 1898. С.5,6; Гиляровский В. Москва и москвичи. М., 1955. С. 28-29.
[12] ЦИАМ. Ф. 16. Оп. 25. Д. 305. Л. 4.
[13] Там же. Оп. 28. Д. 89.
[14] Там же. Оп. 24. Д. 2552.
[15] Там же. Оп. 25. Д. 40. Т. 1-3.
[16] Там же. Д. 184. Л. 24.
[17] Там же. Л. 27.
[18] Там же. Д. 2455. Л. 18 – 18 об.
[19] СЗРИ. Т. 13. СПб., 1857.
[20] Ильюхов А. А. Проституция в России с XVII века до 1917 года. М., 2008. С. 59.
[21] ЦИАМ. Ф. 16. Оп. 25. Д. 134. Л. 76. 
[22]Там же. Л. 83-96.
[23]Там же. Д. 2455. Л. 159.
[24]Там же. Л. 44-44 об.
[25] Писарькова Л. Ф. Московская городская дума. М., 1997. С. 217.
[26] ЦИАМ. Ф. 16. Оп. 27. Д. 66. Л. 15-19.
[27]Там же. Оп. 25. Д. 901.
[28] Там же. Оп. 28. Д. 76. 
[29]Там же. Л. 4.
[30]Давыдов Н.В. Из прошлого. М., 1914. С. 79.
[31]История Москвы с древнейших времен до наших дней: в 3-х т. Т. 2. М., 1997. С. 252.
[32] Шухова Е. Московский водопровод// Московский журнал. 1996. № 5. С.11.
[33] ЦИАМ. Ф. 16. Оп. 25. Д. 35. Л. 3.
[34]Там же. Оп. 24. Д. 2590.
[35]Писарькова Л. Ф. Указ. соч. С. 220.
[36] Там же.
[37]Ульянова Г. Благотворительная деятельность в Российской империи как реализация идеи «гражданской сферы» // Гражданская идентичность и сфера гражданской деятельности в Российской империи. Вторая половина XIX – начало XX века. М., 2007. С. 100.
[38] Там же. С. 112
[39] Памяти кн. В.А. Долгорукова. М., 1891. С. 8.

  Опубликовано: История Московского края. Проблемы, исследования, новые материалы. Вып.2. М., 2008.